Роднина: распад СССР стал для меня личной и национальной трагедией
Советская фигуристка, трехкратная олимпийская чемпионка в парном катании (1972, 1976, 1980), а сегодня депутат Госдумы от партии «Единая Россия» Ирина Роднина откровенно высказалась о том, как воспринимает распад Советского Союза и его последствия для людей ее поколения.
По словам Родниной, она до сих пор считает разрушение СССР не просто историческим рубежом, а настоящей катастрофой: и для страны, и для миллионов конкретных людей. Для нее лично это событие стало ударом по идентичности и жизненному укладу, который формировался десятилетиями.
«Для меня распад Советского Союза — катастрофа, — признается Роднина. — Я потеряла страну, за которую выходила на лед, под флаг которой зарабатывала свои олимпийские медали. За эту страну воевали мои родители. Моя мама прошла всю Вторую мировую, пережила фронт, потери, лишения, а потом оказалось, что государства, за которое они отдавали силы и здоровье, больше не существует».
Она подчеркивает, что задним числом можно сколько угодно объяснять причины, говорить, что система себя изжила и многое к этому вело, но личное ощущение от произошедшего от этого не меняется. Для нее это всегда будет «ужасной катастрофой» — не только политической, но и человеческой.
Особенно остро, по словам Родниной, ощущался 1991 год. Именно тогда, считает она, у огромного числа людей буквально «обрушилась жизнь». Исчезла привычная стабильность, перестали работать старые социальные лифты, обесценились накопления, а вместе с этим у многих рухнули и жизненные планы.
«В 1991 году у всех жизнь просто перевернулась, — говорит она. — И у тех, кто сегодня называет распад СССР положительным событием, тоже. Можно сколько угодно рассуждать, что кому-то стало легче или свободнее, кто-то начал больше зарабатывать, но никто не станет спорить: это было радикальное, ломающее изменение. И пережили его далеко не все одинаково».
По ее мнению, различие в оценках этого периода во многом связано не с самим событием, а со способностью людей адаптироваться к новым условиям. Роднина отмечает, что часть общества довольно быстро нашла себя в рыночной экономике, в новой политической и социальной реальности, научилась пользоваться открывшимися возможностями.
Но значительная часть граждан, подчеркивает она, так и не смогла встроиться в новые правила игры. «Кто-то сумел перестроиться почти мгновенно, — отмечает Роднина. — А есть люди, которые в новых реалиях вообще ничего не смогли: потеряли работу, статус, уверенность в завтрашнем дне. Некоторые так и не нашли себе места ни в новой экономике, ни в новой системе ценностей».
Для поколений, выросших в СССР, особенно тяжёлым стало ощущение потери общего пространства — единой страны, общей исторической памяти, привычного чувства причастности к большой державе. Роднина признается, что до сих пор внутренне ощущает себя советским человеком, сформированным той системой, где государство, спорт, воспитание и идеология были тесно переплетены.
Отдельно она говорит о том, как болезненно распад Союза отразился на спорте. Советская спортивная школа была одним из символов страны, и для многих спортсменов начало 90‑х стало временем полной неопределенности: менялись сборные, флаг, гимн, система подготовки и финансирования. Люди, посвятившие жизнь выступлениям за СССР, внезапно оказались в ситуации, когда самой страны больше нет, а вместе с ней исчез и привычный фундамент их профессиональной биографии.
Роднина подчеркивает, что ее позиция — это взгляд человека, который не просто читал о распаде СССР в учебниках, а проживал его в реальном времени, через судьбы близких, через собственный жизненный путь. Она не отрицает, что в Советском Союзе было много проблем, противоречий, сложностей, но уверена: сама форма разрушения государства и то, как это было сделано, нанесла огромный, во многом непоправимый удар по обществу.
По ее словам, если смотреть шире, то распад Союза разделил не только территории, но и семьи, судьбы, карьерные траектории. Люди, которые вчера были гражданами одного большого государства, на следующий день стали жителями разных стран с новыми границами, законами и политическими интересами. Для миллионов это обернулось трудностями с переездом, получением гражданства, признанием дипломов и квалификаций.
Роднина отмечает, что в общественных дискуссиях часто сталкиваются две полярные точки зрения: одни идеализируют СССР, не замечая его недостатков, другие, напротив, оправдывают все последствия 90‑х лишь тем, что «иначе было нельзя». Она же настаивает на праве на сложную оценку: считая распад страны катастрофой, не обязательно отрицать необходимость реформ или закрывать глаза на ошибки советской системы.
«Можно признавать, что Советский Союз нуждался в серьезных изменениях, — говорит она, — но это не значит, что нужно радоваться самому факту того, что огромная страна была разрушена. Цена, которую заплатили люди, на мой взгляд, слишком высока».
По ее мнению, до сих пор не до конца осмыслены человеческие последствия тех событий: судьбы тех, кто потерял всё в одночасье, кто оказался на окраине новой жизни, кто не смог переключиться с плановой экономики на рынок, с советской модели социальной защищенности на необходимость выживать самостоятельно. Она считает, что честный разговор о том периоде невозможен без признания масштабов личных трагедий и разочарований.
Роднина также поднимает тему поколенческого разрыва. Молодежь, выросшая уже после 1991 года, часто воспринимает разговоры о распаде СССР как абстрактную историю. Для старшего же поколения это до сих пор живая рана. Отсюда — непонимание, споры в семьях, разные ценностные ориентиры. Одни помнят дешевые квартиры, гарантированную работу и уверенность в завтрашнем дне, другие — пустые полки, дефицит и закрытость страны.
Она подчеркивает, что подобные разногласия нельзя гасить простым лозунгом о том, что «надо смотреть только вперед». По ее словам, чтобы общество смогло стать более устойчивым, нужно научиться проговаривать сложное прошлое, признавать боль и опыт разных групп людей, не навязывая единой, упрощенной интерпретации событий.
Отвечая на часто звучащий вопрос, можно ли было избежать такого жесткого и резкого краха системы, Роднина не берется давать однозначный ответ как политик или историк, но говорит как человек, переживший этот перелом. Ей очевидно одно: если бы распад был более управляемым, менее хаотичным, если бы государство сумело лучше защитить обычных людей от шока перемен, общество платило бы далеко не такую драматическую цену.
В ее словах о 1991 годе слышится не только ностальгия по ушедшей эпохе, но и тревога за то, как быстро и беззащитно может измениться жизнь целых поколений. Роднина убеждена, что именно опыт этой «обрушившейся жизни» необходимо учитывать и сегодня — при принятии решений, затрагивающих будущее страны, чтобы не допустить повторения ситуации, когда миллионы людей оказываются один на один с историческими потрясениями.